В Саратовском ТЮЗе состоялась премьера спектакля «Дядя Ваня» по пьесе А.П. Чехова в постановке екатеринбургского режиссера Ильи Ротенберга.

В небольшой дворянской усадьбе на фоне мирного сельского быта под негромкие и неспешные разговоры рушатся судьбы. Профессор Серебряков (заслуженный артист РФ Валерий Емельянов) вместе с молодой женой Еленой Андреевной (Виктория Самохина) приезжает в усадьбы своей первой жены, где хозяйство ведет его дочь Соня и брат его жены Иван Войницкий (Алексей Ротачков). На фоне любовного многоугольника вскрываются и более серьезные проблемы: профессор пользуется доходом от имения, который в ежедневном труде получают дядя Ваня и Соня, но не желает думать о том, что чем-то им обязан, напротив, предлагает продать имение.

Герои чеховских пьес живут на рубеже веков и мучительно рефлексируют, наблюдая за стремительно меняющейся реальностью, не желая (или просто не умея) менять себя. И вот режиссер помещает чеховских героев в параллельную реальность: что напевают Войницкий, Телегин и Астров глубоко подшофе? Нет, не условное «Утро туманное», а веселую до легкомыслия песенку американской блюзовой певицы Бесси Смит «You’ve got to give me some». И эта песенка пройдет навязчивым рефреном по всему спектаклю, бесконечно проигрываемая на патефоне. Добавьте к этому умопомрачительный белый брючный костюм Елены Андреевны, красноречивые мужские пиджаки и мелкопоместную дворянскую усадьбу в виде полуразвалившейся «хижины дяди Тома» — и в сухом остатке получаем Америку 30-х годов, а не Россию рубежа столетий. При этом на столе благополучно стоит самовар, а нянька продолжает жаловаться на отсутствие лапши. Думаю, многие помнят о чеховском ружье, которое обязано выстрелить, а если не будет стрелять, то не должно и висеть. В этом спектакле чеховский принцип нарушается неоднократно.

Перенося жизнь этой усадьбы в 30-е годы XX века, режиссер лишает героев почвы, на которой взращено их недовольство жизнью, с одной стороны, и трепетное желание узнать, что же будут думать те, которые после нас, с другой. И если слом эпох у Чехова выглядит как минимум трагично, то в спектакле из-за этих вредных нюансов его не ощущается вообще.

Пара Елена Андреевна-профессор — наиболее последовательные образы спектакля. Вальяжная дама, снисходительно наблюдающая за копошащимся вокруг нее окружением, в меру возможностей использующая каждого, не особо задумываясь о последствиях и ее муж-эгоист, единственный, кто вообще не загружен никакими размышлениями о смысле бытия и которого волнует лишь одно — где достать денег, — это люди, которые выживут в любой эпохе и при любых обстоятельствах.

А что же заглавный герой? На фоне вальяжной Елены Андреевны он откровенно жалок, а все его ухаживания вызывают лишь недоумение, а стенания по поводу напрасно прожитой жизни теряются в общем легкомысленном настрое. Попытка же решительно что-то изменить, окончательно сломившая чеховского дядю Ваню, в спектакле – еще одна нелепая случайность, которая просто возвращает всех в исходную точку. Профессор с молодой женой уедут в закат, а дядя Ваня останется вечным приказчиком.

Стоит сказать, что несмотря на нелогичность происходящего, актерские работы в спектакле прекрасны. И если рассматривать каждую по принципу сферического коня в вакууме — то кроме общего «браво!» и сказать нечего. Чудесная нянька получилась у Тамары Цихан. Недотепа Телегин, вечно задвинутый на третий план, словно в зеркале отражающий судьбы каждого из страдающих героев — обаятельно сыгран заслуженным артистом России Александром Федоровым. Именно Телегину сочувствуешь и симпатизируешь в спектакле больше всех. Астров у Алексея Карабанова, с его озабоченностью экологией и будущим, мучительно пытается урвать кусочек своего счастья, но делает недальновидную ставку и оказывается за бортом праздника жизни.

Но самые большие метаморфозы претерпевает Соня (Ирина Протасова). Из чеховской серой мышки, обреченно принимающей прозябание в деревне как данность, она эволюционирует в шкатулку с секретом. Вот эта Соня, лихо отплясывающая с Войницким под тот самый блюз (а у Чехова ее заботят лишь сенокос да Астров), решающая проблему неоткрывающейся бутылки (которую до этого не смогли разрешить трое очень желающих выпить взрослых мужчин) с помощью молотка и отчаянно смело бросающаяся на шею Астрову, — эта Соня, оставшись добровольной пленницей поместья, вдруг утешает совсем раскисшего дядю Ваню призрачным небом в алмазах. У Чехова этот заключительный монолог абсолютно логичен, а вот у Ротенберга он перпендикулярен всему тому, что мы до этого видели. Ради чего так ощутимо менялся образ Сони, ради этого «мы отдохнем»?

Русская классика мудра и универсальна, в ней можно найти ответы на любой самый сложный вопрос, она готова к любым современным экспериментам, и скроить из нее можно, пожалуй, все что угодно. Главное, чтобы костюмчик сидел.